* * *
Я шёл по трактам выпитого пива,
и потому как пьяным был, не знал - красиво
ли это место. Блики света в встречном взгляде
мне говорили акварелью: "Он - в наряде,

он разодет в шёлк пыли, в бахрому прохожих,
в фаянс витрин, чей звонкий череп неухожен
заставлен жарким утомительным вниманьем,
он как любовник старый, город без названья.

Он как истошный кот на крышах зданий
кричал прохожим в кружевах вечерних,
кричал, кричал, и требовал вниманья
от них, доверчивых и суеверных.

Он призывал надеть одежды эти снова,
их застегнуть потуже в полшестого,
и в мерном танце как паяц паяцу
сыграть все па под вальсы тёмных стансов..."

Он призывал, чужой и странный город,
что испытал нужду и сильный голод
по бархату метро, по джазу львов и шпилей,
по вереску заморских пышных стилей...

Он призывал, забытый миром город.
В нём был я нищ и слишком молод,
и среди готики базаров и несчастий
я видел шпили, видел львов различной масти,

и в стайках мелочных ночных красавиц
ногтём сколупывал их тонкий глянец,
и находил провалы в томных ощущеньях,
и лунный мел на призрачных коленях.

Я находил его заснувшим и небритым,
когда - скупым, когда - изрядным сибаритом,
когда - одетым в таинство поллюций,
когда - раздетым в смысле унций.

Я находил его застенчивым и наглым,
я находил наивным и спесивым,
и находя, терял его надолго,
идя по трактам выпитого пива...

1999, июль, 31-е


Напутственное Тесеям

			...помни: пространство, которому, кажется ничего
			не нужно, на самом деле сильно нуждается во
			взгляде со стороны, в критерии пустоты.
			И сослужить эту службу способен только ты.
							Иосиф Бродский


Всякое следствие суть болезнь причины.
Запомни: когда нож вдруг перочинный,
одежды ворох приподняв павлиний, -
тебя вскрывает, словно жесть с тушёнкой,
ты не кричи, давясь глаголами, вдогонку
(а если закричишь - кричи негромко), -
ему, тому, кто посягнул впотьмах
на жизнь твою, что содержалась в потрохах,
нередко выступая на висках,
в венозном, в лимфе, в мышце и нейронах.
Поплачь, упавший оземь, о своих уронах
телесных и словах коронных.

А тот, кто скрыл свою вину в подъезде,
спеша невнятно к ряженной невесте,
сложив цветок и нетерпенье горстью вместе, -
уйди во двор, по лестнице, а там за угол -
в сады. Кто виноват, что череп кругл,
что слишком молод и опасно смугл.
Ему, несостоявшемуся Крезу:
голодным будь всегда, - цени, её, аскезу;
и о любви суди по рваному порезу,
что на щеке оставил гвоздь, кирпич, железо
задворок. Прячь поглубже указательного ноготь
в карман; предпочитай неону чёрный дёготь.
Не удивляйся ничему - в зубах прячь нёбо.

Запомни: в избежанье жажды пей глотками
мелкими. В кровати спи всегда с ногами
в обувке - будь готовым к драме.
Запомни: если в дверь твою стучатся,
уж лучше крышей торопливо мчаться,
чем с запятой чужой встречаться.
И если позывных не разбираешь
у телефона, - не бери его: сам знаешь -
ты сядешь, если встанешь.

1999, август, 15-е


Urbi et orbi

Не для тебя я распахивал чернозём
сапогом, скупо цедил в небесный проём
благодарностей блеклых унылую песнь.
Не для тебя я корёжился весь

на развороте суточных колких правд.
Не для тебя я снимал богатый наряд
с тела прохожего - ворох лжи.
Не для тебя я стоял надо рвом во ржи.

Не для тебя я сушил вино
жаждой своей пополам с "всё равно",
ел бухенвальдов избыток чувств,
и выбирал что чудовищней из искусств -

жить, вырезать на вене чужую вину,
мерить аршином ломанным смерть в длину,
сыпать на раны дня равнодушия соль,
и напивать, напиваясь, усталое си бемоль.

Не для тебя я рожал мечтаний стыд,
не для тебя я давился от мелких обид,
не для тебя открывал Америки только по ту
сторону жизни, захлёбываясь в поту
на одеялище времени, крытого в срок,
чтобы понять: ты её не отложишь в прок.

Не для тебя я сходился с судьбой,
Зная, что брак этот - тяжкий бой,
в коем нет места победе, фанфарам, лавру.
Не для тебя я родился, не для тебя - умру.

Не для тебя я смеюсь арлекином над тенью, боль
не для тебя выжимает над бровью соль.
Не для тебя всё вмешаю в батальном "мир", 
краску беря из твоих палитр.

Может, сегодня ты сделаешь ряд
происшествий, в которых как шелкопряд
я спеленаюсь, чтоб завтра изранить крыло
с твёрдой уверенностью: всё прошло,

я отказался делиться с тобою венцом
или быть фото заподлицо
в стекле: кто-то скалится и его рука
словно самсонова крушит бока.

Ты не нагонишь гончией Артемид,
не закричишь мне, что путь закрыт,
не схватишь за шиворот, и моя ступня
уже не изранится о крошево дня.

1999, декабрь, 18-ое